Был у нас на районе ферзь один - “Пропан” у него погоняло было, потому что мелкий такой был как баллон для газа и дёрганый вес такой очень, блатняка из-за себя корчил - типичная шестёрка. Бил тех кто слабее, боялся тех кто сильнее - короче, шнырь такой весь. У школьников мелочь отбирал на пиво, у тех, кто сдачи не мог дать ему, тех, кто постарше - по понятиям “грузил”, “как пацану жить надо”. Хотя сам чёрт ещё тот - туфли со штанами спортивными носил и жил с мамой пенсионеркой - не учился, не работал, ничем не интересовался, кроме как пива попить да по ушам поездить. Любил над слабыми издеваться, причём жестоко очень: жили во дворе инвалида у нас два: дядя Коля-Колясочник, и Денис с палочкой, с рождения инвалид. Так он над ними издевался словно гестаповец какой: дядю Коля с коляски сбрасывал и смотрел, как он обратно залазит, либо разгонял его и об бордюр сталкивал, чтоб дядя Коля с коляски вылетал. Либо же так разгонял и в Дениса коляской врезался и смеялся при этом. Однажды купил им сок, открыл пробку, нассал туда немного и отдал дяде Ване вместе с пакетом булочек.
Посадили валета этого по 158 часть 3 - взломал ларёк, украл 320 рублей в кассе - накануне предприниматель выручку забирал. Дали трёшку ему - ебать он радовался! Куражился во дворе на лавке, когда пива напивался: “Заеду на лагерь - вернусь вором оттуда, в натуре”… Состоялся суд и оказался он в ИК-….
Выехал «Пропан» на зону, а там, как известно, понятия быстро меняются. Никому не важно, как ты на воле школьников кошмарил и дядьку Колю из коляски вытряхивал. Там другая арифметика: кто ты есть на самом деле — или жирный, или чмо.
Завели его в отряд. Осмотрели местные — хмыкнули. Шкафы такие, локти в татухах, взглядом сверлят как рентгеном. Один, по кличке «Макар», лет под сорок, спрашивает: «Слышь, ты чей? По какому вопросу?». «Пропан» набычился, горло надул — пытается свой волевой наезд изобразить, как во дворе: «Я, пацаны, по делу. 158-я часть 3-я, ларёк вскрыл. Тут с понятиями всё чётко, я вор по жизни». А сам аж трясётся мелкой дрожью, только не дёргано уже, а по-настоящему — от страха.
Макар на него глянул, посмотрел на спортивные штаны, которые ему маман в передачке положила, потом на туфли, и губы скривил: «Вор, говоришь? А че ж 320 рублей спёр, а не кассу целиком? Или предприниматель выручку забрал — кто ж так работает, падла? Ты не вор, ты крыса, которая в магазин забежала и обосралась со страху». Хохотнули мужики вокруг. А «Пропан» бледнеет — понял, что его «авторитет» на районе тут не котируется вообще.
Поселили его к блатным в угол — потому что надо было понять, кто он. И быстро поняли: стал он у них в качалке полы мыть и за парашу убирать — шестёрка, да ещё и ссыкун. А как-то раз на разводе встретил он там двоих земляков — дядю Колю с коляской? Не-ет, тот в доме инвалидов остался. А вот парень один был, из их двора, который на год раньше залетел — за разбой, так тот его даже не приветил. Сказал громко, чтобы все слышали: «Этот? Да он у нас в районе инвалидов с колясок скидывал. Колясочника, дядю Колю, гонял как собаку. А сок с сюрпризом дяде Ване подсовывал. Фу, мразь». Посмотрели на «Пропана» свежим взглядом. Кто над слабыми так изгаляется, тот сам слабак конченый. И захотелось ему тогда обратно во двор, где он хоть кем-то был — королём на куче говна. Да только дороги назад нет.
Через месяц лежал он в медсанчасти с фингалом под глазом и тремя сломанными рёбрами. Мать пришла на свиданку — ревела, совала ему пряники домашние. А он сидел, щурился и тихо сказал: «Мам, дай денег, адвоката найми, переведут меня в другую зону, тут меня замочат». Но адвокат уже был не нужен. Потому что свой же, кто на районе его блатным прикрытием был, передал на волю: «Пропана» поставили на счётчик, и срок его жизни измерялся уже не годами, а днями до большой разборки.
…Лежал «Пропан» в лазарете, зализывал рёбра, и думал — может, пронесёт? Может, забудут шкафы? Ан нет. В тюрьме память долгая, как срок у убийц.
Выписали его. Возвращается в отряд — а там уже всё решено без него. Сидят на шконках «смотрящие»: Макар, Грек, Хмурый. И двое земляков — один тот самый, со двора, второй — Артём по кличке «Север», который залетел за грабёж ещё в позапрошлом году. Морды каменные, глаза — как у щук на дне.
— Заходи, боец, — говорит Макар. — Разговор есть.
«Пропан» ёжится, ноги ватные. Пытается улыбнуться — знаете, типа я свой в доску. Протягивает дрожащую руку: «Мир вашим…»
Грек руку отбивает. Не пожимает.
— Ты нам, сучонок, одно скажи. Правду. Дядю Колю-колясочника в нашем дворе помнишь?
«Пропан» белеет как мел. Молчит. Потом выдавливает:
— Пацаны, да я ж по-понятиям… ну… размялся просто…
— Размялся? — Макар медленно встаёт. Он под два метра, весь в наколках: звёзды на коленях — «не встану никогда перед мусорами», купола на груди — пять ходок. — Инвалида с коляски скинуть — это по-понятиям? По каким, блядь, понятиям? По гитлеровским?
В отряде тишина. Даже нары не скрипят.
— А Денис с палочкой? Ты в него коляской врезался, он неделю из больницы не вылазил. Тебе весело было? — Хмурый сплёвывает на пол. — Ты вообще, мразь, человека в себе чуешь или там пустота одна?
— Я… я не знал… я мелкий был… — лепечет «Пропан».
— Мелкий, — кивает Север. — Но дяде Ване сок с мочевиной ты уже взрослый подсовывал. Мы все из одного двора. Мы все знаем.
И тут «Пропан» понимает — конец. Не выкрутится. Падает на колени. Плачет по-настоящему, с соплями, как тот школьник, у которого он последнюю мелочь отнимал:
— Не надо, пацаны! Я исправлюсь! Я буду полы мыть, я на что угодно! Мать у меня одна, пенсионерка, вы меня пожалейте!
— Мать? — Грек усмехается. — А ты её пожалел, когда в лагерь летел? Куражился во дворе: «Вернусь вором!». Вернулся. Только не вором, а опущением.
Макар кивает Хмурому. Хмурый открывает дверь. В коридоре стоят трое — из «актива», те, кто порядок наводит. Молча заходят, берут «Пропана» под белы руки. Он брыкается, орёт дурниной — «Помогите!», но в отряде все отвернулись. Даже те, кто послабее. Потому что над инвалидом надругаться — это ниже дна. Это статья, которой не написано, но которая на зоне карается быстрее, чем убийство.
Вывели его в предбанник перед баней. Там, где шконка «Скорпион», печка, ведро с ледяной водой и тряпки. Всё по классике. Без зрителей, «кукольный театр» называется. Дверь закрыли. Сквозь неё слышно только короткие всхлипы, глухие удары, а потом — долгий, тоскливый, нечеловеческий вой, похожий на скулёж загнанной дворняги.
Длилось это минут пятнадцать. Когда дверь открылась, «Пропана» вынесли — бледного, трясущегося, со спущенными штанами и пустыми, ничего не видящими глазами. Он больше не дёргался. Не корчил блатняка. Не козырнул.
Он просто лежал на бетонном полу и тихо, беззвучно плакал, как тот дядя Коля, которого он выкинул из коляски на асфальт.
— Иди, — сказал Макар. — Живи. Если сможешь.
Перевели «Пропана» в другой отряд — для «петухов». Там он мыл унитазы языком, спал возле параши, и все, кому не лень, били его просто так — за вечер, за настроение. Мать пришла на передачу — увидела сына: глаза мёртвые, лицо в синяках, ходит согнувшись и боится поднять взгляд на любого, кто громче кашлянул. Она рухнула в обморок.
Через полгода его этапировали в другую зону. Говорят, там он уже не выдержал — повесился на простыне в туалете. Никто не резал. Никто не поминал. Даже мать на похороны не приехала — врачи сказали, что у неё сердце не выдержало, когда второй раз сына в гробу увидела.
Так и закончилась биография «Пропана». Мелкого газового баллона, который думал, что унижать слабых — это сила. Закончилась там, где все эти игры кончаются — в сырой земле, под стук колёс этапного вагона, без имени, без креста, без памяти. Осталась только кличка, которую на зоне произносили шёпотом и с брезгливостью: «Опущенный».
